Повседневная жизнь царских губернаторов. От Петра I до Николая II - Борис Николаевич Григорьев

прогонные, фельдшера, двух солдат для охраны и отправился по степи в путь до Новомиргорода Киевской губернии, до которого от Херсона было 400 вёрст. Жалкое жильё в виде лачуги попадалось в степи не чаще, чем один раз на 30—40 вёрст. Единственное, чем можно было разжиться в них, была водка. Ни каких-либо съестных припасов, ни удобств там на предлагалось. Нужно было делать солидный запас еды самому.

Где-то на полпути путешественников застал дождь, и они остановились в каком-то шинке. Хозяин отвёл им грязную комнату, в котором кроме кривого стола и поломанной скамейки со стулом ничего не было. Увидев, что гости перетаскивают в дом промокшую насквозь перину, хозяин спросил, уж не собираются ли они у него заночевать. Получив утвердительный ответ, хозяин шинка стал их от этого отговаривать, утверждая, что по степи бродят разбойничьи шайки, и оставаться у него небезопасно. Дримпельман сказал, что разбойников он и его спутники не боятся, а в случае нападения, как-нибудь отобьются.

Оставив на всякий случай извозчика и фельдшера во дворе под возками и дав им по пистолету, Дримпельманс женой и денщиком расположились на ночь в доме. Вопреки рассказам хозяина, ночь прошла спокойно. Скоро они добрались до цели назначения.

Хорошо, что нашего медика миновала участь попадания под разбойничью руку. Поручику Смирному, путешествующему по Саратовскому наместничеству, повезло меньше. Эскадронный командир А. Пишчевич в своих мемуарах замечает: «Внутренний порядок всем наместничестве был не забавен, а жалости достоин: разбойники, видя себе покровительствуемых, смело везде делали грабежи и смертоубийства».

Пишчевич по полковой надобности послал поручика Смирному в Воронеж. Дело было зимой, снегу выпало много, дорога была наезжена только по одной колее. Ночью он повстречался с двумя санями, из которых первые, запряжённые одной лошадью, были крытые, а вторые несла удалая тройка, на которой сидели пятеро головорезов. Разъезжаясь с головными санями, поручик опрокинул их в сугроб. Проехав версты две-три, он оглянулся и увидел, что тройка его с криками и гиканьем догоняет. Догонявшие потребовали, чтобы он остановился. Ямщик ударил было по лошади, но было поздно: тройка обогнала его и остановила. Двое разбойников схватили сопровождавшего Смирнова карабинёра, а двое вразвалочку направились к поручику. Смирной почему-то оказался без оружия.

Смирной сказал, что он – офицер и что поживиться у него нечем, но разбойники считали, что тот – купец, а потому требовали денег. Тогда Смирной скинул шубу и показал им свой мундир. Разбойники стушевались и уехали, сказав Смирнову, что «твой кафтан тебя спас», а то бы не миновать ему смерти.

Доехав до деревни, в которой Смирной должен был поменять лошадей, он к своему удивлению обнаружил там спокойно разгуливающих разбойников. С ними была пожилая женщина, которой окружение оказывало некоторое уважение. Смирной рассказал деревенским о нападении на него разбойников и получил в ответ, что о них знает весь околоток, что возглавляет шайку отставной прапорщик, бывший гвардейский капрал Родичев, владелец деревни в том же околотке, но пятый год промышляющий разбоем. Женщина с ним была его матерью, которая отравила мужа ядом и во всём сопутствовала теперь сыну. Кстати, в кибитке, которую Смирной ненароком опрокинул в снег, сидела как раз сама Родичиха. Родичев потом подошёл к Смирному и порекомендовал ему о случившемся держать язык на замке.

Смирной стоял как громом поражённый: дворянин, столп государства, занимался разбоем!

…Летом 1836 года Николай I предпринял ознакомительную поездку по некоторым губерниям России. Проезжая из Пензы в Тамбов, императорский кортеж потерпел аварию. Вот как описывает это происшествие сопровождавший императора А.Х.Бенкендорф. Дорога была ровная, и лошади мчались с бешеной скоростью, несмотря на наступившую ночь. И вдруг раздались крики форейтора и кучера Колчина, лошади понесли, и «коляска опрокинулась с грохотом пушечного выстрела».

– Это ничего, – произнёс привычную фразу император Николай.

Поднявшись кое-как на ноги, Бенкендорф обнаружил Колчина и камердинера Малышева лежащими на земле без сознания.

– Выходите, – пригласил Бенкендорф царя. На его зов никто не откликнулся, и первый жандарм России схватил монарха за воротник шинели и буквально выволок его наружу. Первыми словами Николая были:

– Я чувствую, что у меня переломлено плечо.

И добавил философски:

– Это хорошо: значит, бог вразумляет, что не надо делать никаких планов, не испросив его помощи.

Бенкендорф послал за врачом в соседний городок Чембар (лейб-медик Арендт с генерал-адъюдантом Адлербергом от императорской кареты отстали). А пока Николай и Бенкендорф сидели на земле, встретившийся в ночи инвалидный солдат держал над ними горящий факел. И тут им обоим в голову пришла одна и та же мысль: большая власть на земле есть ничтожна и представляет собой всего лишь суету-сует и всяческую суету. Один, грозный владыка одной шестой мира, и другой, самый важный его слуга, сидят на голой земле одни, брошенные на произвол ночи и непредвиденных обстоятельств. Дорожные приключения нередко возбуждали у русских путешественников склонность к философствованию и к религиозной мистике. Император Николай и Бенкендорф исключением из этого обычая не стали.

В 1837 году, во время посещения Закавказского края, Николай I снова попал в аварию: кучер на крутом повороте не сумел справиться с упряжкой, и карета с императором опрокинулась на бок. Впрочем, император при этом не пострадал, и в ознаменование этого происшествия на Верейской возвышенности был поставлен гранитный памятник с надписью: «Живый в помощи вышнего». Наследники Николая, императоры Александр II и Александр III, тоже оказывались жертвами дорожных аварий.

В.И.Модестов, доцент, в ноябре 1867 года ехал с женой из Одессы в Казань к месту нового назначения в Казанский университет. Ехал на почтовых, т.е в колоссальных размеров тарантасе, влекомых пятью лошадями. Дорога заняла целый месяц, хотя никаких долгих остановок он нигде не делал. И хотя тарантас был довольно грубой и прочной работы, тем не менее, несколько раз у него ломалась ось, и нужно было сидеть день-два на станции и ждать, когда её починят.

От Кременчуга до Харькова ехали по лёгкому снегу, в то время как от Харькова до Тулы тарантас утопал в сугробах. И тут среди страшнейшей метели опять сломалась ось, и Модестову пришлось пешком возвращаться на предыдущую станцию, чтобы сообщить там о поломке. Все пожитки доцент оставил с ямщиком посреди поля. «Даже и теперь дрожь пробегает по коже, когда вспомнишь, сколько мы настрадались в этом …путешествии… в такую неудобную пору», – пишет Модестов, спустя 20 лет. Особенно тяжело эту поездку переживала жена Модестова. Особый ужас у неё вызвало «костоломное путешествие на почтовых санях от Нижнего до Казани по гористому берегу Волги, где сани то и дело ныряли в ямы…, встряхивая седоков так сильно», что не выдерживала и разбивалась вдребезги посуда. Волгу частью переезжали на санях, а частью, из-за растаявшего от оттепели снега и широкой промоины у казанского берега – «на широких татарских плечах».

Жизнь или кошелёк

А кто увидит нас, тот сразу ахнет,

И для кого-то жареным запахнет.

Ю. Энтин

Дороги и разбойники – два животрепещущие и тесно связанные между собой феномена русской жизни. Разбойничество – не только русский феномен, но в России оно получило особо грозное развитие и дожило аж до ХХ столетия.

Расцвет разбойничьего ремесла совпал с петровскими реформами, когда невыносимые поборы и рекрутчина вынуждала крестьян срываться с насиженных мест и ударяться в бега – практически в разбойники. Потом эта болезнь только распространялась всё шире и дальше, потому что весь «галантный» XVIII век Россия не вылезала из войн, истощая и казну, и доходы населения. Бироновщина ещё больше подстегнула этот процесс, и разбойный промысел стал повсеместным.

Разбойничество в XVIII столетии охватило всю центральную Россию и успешно перекочевало в век девятнадцатый. Наибольшее распространение разбойничество получило в Тамбовской губернии, которую не без основания считали воровским краем и притоном для беглых. Тамбовский край, находившийся тогда на окраине империи и заросший густыми обширными лесами, оказался особенно удобной территорией для многочисленных разбойничьих шаек.

Неспособность властей противостоять этому злу лишь подталкивала на выгодный «бизнес» людей, которые бы в других условиях сто раз подумали, прежде чем взяться за кистень и нож. В разбойных делах в Тамбовской губернии участвовали дворяне, как, например, лебедянский помещик Филин, священники и князья. Для